UNCOMMON MAN

Новый студийный альбом Deep Purple Now What?!, вышедший спустя долгие 8 лет после своего предшественника, похоже, оправдал все ожидания. А возможно, даже превзошёл их — ведь некоторые опрометчиво заявляют, что группа никогда не звучала настолько хорошо. Интересно, что же скажет по этому поводу человек, который всегда был в Deep Purple.

Дамы и господа: мистер Иэн Пейс!

Иэн, прежде всего, хотелось бы поздравить вас с выходом долгожданного альбома. И надеюсь, что вы довольны полученным результатом.

Да, мы весьма и весьма довольны. Фактически, ещё в процессе работы над пластинкой, заведомо можно понять, какой она получится. Ведь некоторые записи даются легко, а некоторые — нет. Так вот из легких, как правило, получается наилучший результат. Всё уже на своём месте: у тебя продуманные наработки песен, у тебя множество идей, когда попадаешь в студию — звук тебя устраивает. Поэтому всё, что остаётся — это надлежащим образом перенести исполнение на носитель. А когда всё грамотно расставлено по своим местам, это обычно получается очень быстро. Если каждый новый день ты берёшься за новую композицию, а желаемую партию удаётся записать с одного, двух, трёх дублей — это говорит о том, что в тебе ещё есть огонь и возбуждение от исполнения нового материала впервые. Тогда как, если возникают какие-то проблемы, на это уже может уйти пятнадцать-двадцать дублей, вследствие чего результат, возможно, получается идеальным с технической точки зрения, но всё звучит уж слишком стерильно. И тогда ты отчаянно пытаешься воспроизвести тот настрой, который присутствовал в самом начале записи, да только первоначальные возбуждение и новизна уже утеряны. Так что каждый дубль мы делали за один-два часа. И, по сути, все 13 треков, что у нас вышли, я записал за десять дней. Короче, мы двигались очень быстро, потому что всё давалось легко и получалось как надо.

Роджер Гловер считает, что сегодня, в век повсеместного скачивания из интернета, альбом вряд ли можно рассматривать как коммерческий продукт — скорее, это способ для исполнителя задокументировать определённый отрезок своей истории. Вы согласны с этим?

Данная ситуация, считай, неизбежна. Такова человеческая природа, что, если у одного человека оказывается копия, он поделится ею с друзьями. А уж если это попало в интернет, то становится вообще чрезвычайно трудно контролировать практическую сторону. Поэтому в данной ситуации надо стараться чем-то привлекать людей, чтобы у них возникало желание купить пластинку на физическом носителе, а не скачивать этот альбом. Впрочем, это не наше дело. Это на совести звукозаписывающей компании — сделать так, чтобы пластинка стала более привлекательной для потребителя. Чтобы можно было где-то почитать об этом альбоме, ознакомиться с обложкой, чтобы о нём сложилось более полное представление. Это уже бизнес, и, повторюсь, лично я этим не занимаюсь — я всего-навсего творю музыку. Но сегодня совсем не тот мир, что был 30 лет назад — мы все отдаём себе в этом отчёт. Любой понимает, что всякий товар потребления должен окупаться. Лейблы платят артистам за запись пластинки и хотят потом вернуть свои деньги. Какими путями они этого добиваются в наши дни — вне моих понятий. Каким-то образом умудряются. Я же делаю то, что делал всегда: стараюсь по-максимуму выложиться в студии и на сцене. Что же происходит [с записью] потом — не моего ума дело.

Чьей идеей было оформление обложки нового диска? И не кажется ли вам, что она получилась слишком уж незатейливой?

Но это, явно, не самая незатейливая обложка в истории. Если взглянуть на обложку « белого альбома» The Beatles, то вот уж проще некуда! И это ведь стало его характерной чертой. Когда люди впервые увидели «белый альбом», они спрашивали: «А как он называется?» Именно поэтому-то его и прозвали «белым альбомом ». А ещё раньше, в детстве, я, помнится, слушал радио, лёжа в кровати, и вдруг услышал новую группу под названием Beatles. И мне это название показалось крайне нелепым. Спустя год мне уже казалось, что более логичного названия просто невозможно было придумать. Потому что оно стало иметь смысл лично для меня. Поначалу та или иная вещь может и не нести никакой смысловой нагрузки, но когда ты уже начинаешь ассоциировать определённое название — или же определённое изображение — с чем-то конкретным у себя в голове, то сама суть становится не так уж и важна.

Продюсером Now What?! выступил Боб Эзрин, известный сотрудничеством с Элисом Купером, Kiss и Pink Floyd. И, судя по его работам с этими именами, он всегда привносил в музыку что-то нетривиальное, движимый зачастую своим классическим образованием. Можете ли и вы отметить, что он добавил песнями нечто такое, чего вы даже не планировали ?

Боб — продюсер от Бога. Его знания, его умения и интуиция, что тебе следует делать, как ты должен звучать — поразительны. Но поверх всего этого, Боб — профессиональный музыкант. Он обладает музыкальными знаниями. И отсюда ещё одно из его достоинств — он может сохранить вам много времени. Иногда, когда создаёшь музыку, создаёшь что-то новое с нуля, можно взяться за дело с какой-то кон¬кретной задумкой в голове, но в процессе творчества потерять ориентир. Это как если едешь по шоссе, и вдруг сворачиваешь влево — хотя нужно было ехать прямо. Ты теряешь час, пока петляешь по этой дороге, а потом упираешься в тупик, и приходится возвращаться назад. Так вот в студии Боб умеет пресечь эти возможные «окольные пути». Понимаете? Если группа вдруг сбивается с вектора развития песни, он говорит: «Так не получится, потому что с музыкальной точки зрения, это с этим не клеится ». И может дать профессиональное обоснование, почему так не должно быть. Это помогает спасти уйму времени. Всего-то взгляд со стороны, который удерживает каждый трек, над которым работаешь, в своём русле. И это нас действительно сильно выручило. К тому же, он помогал небольшими советами касательно фрагментов некоторых песен. Так что, нельзя сказать, что его участие невероятно отразилось на построении композиций — скорее, оно заключалось в тонкой регулировке тех или иных вещей. По сути, когда дело дошло до студии, благодаря ему мы смогли сработать быстрее. Потому что, когда бы мы ни делали какие-то маленькие ошибки — не в плане исполнения, а в плане композиции или аранжировок — он говорил: «У меня в контрольной комнате это не звучит». И давал авторитетные советы, что бы он изменил. Вот в чём заключался его вклад.

Возможно, мои ассоциации притянуты за уши, но во время продюсирования Welcome То My Nightmare Элиса Купера Боб имел дело с Винсентом Прайсом — связано ли это как-то с одноимённой песней с вашего альбома?

[Смеётся] Нет, это лишь совпадение. Когда мы в мае прошлого года в течение пары недель сочиняли материал в Центральной Германии, мы обменивались идеями песен, и у нас появился один номер, который звучал необычайно зловеще, жутко и таинственно. И на подсознательном уровне он напомнил нам те восхитительные британские фильмы ужасов из 60-х, в которых Винсент Прайс играл главную роль. Между собой мы стали звать её Vincent Price, когда к ней даже еще не было текста. Просто решили, что в ней присутствует пугающий дух, дух фильма ужасов. А когда трек услышал Иэн Гиллан, он сказал, что название подходит, и мы написали текст, так и оставив название Vincent Price. Поэтому то, что раньше Боб имел к нему [Винсенту Прайсу] какое-то отношение — простое совпадение. В этом смысле ничего не было спланировано специально.

Как единственный бессменный участник группы, чувствуете ли вы себя хранителем традиций Deep Purple?

Вот уж не знаю. Когда бы группа ни менялась — а всем уже давно знакома эта история — самым важным было то, что дух группы и суть группы всегда оставались неизменными. И всегда заключались в одном: в стремлении выдать интересный, хорошо сыгранный хард-рок. Во всех его формах. Единственное, что когда-либо менялось лично для меня — это стиль. Подчас, когда меняешь музыкантов, стиль игры разных людей влияет, в итоге, на твой. Например, когда я играю с Роджером, он, исполняя свои басовые партии, оставляет мне массу пространства — много дырок, которые я могу заполнить, как-то обыграть. Тогда как, скажем, когда мы играли с Гленном Хьюзом, тот использует больше нот в своих партиях, и мне уже остаётся не так много поля для деятельности. Нельзя заполнить сто процентов из ста. Так что с этой точки зрения мне приходилось менять стилистику, чтобы ритм-секция слушалась. Но это единственные изменения, которые я припомню. В остальном, несмотря ни на что, я играю так же. И именно в этом моя лепта в Deep Purple — моя манера игры тоже является составляющей этого имени.

Оборачиваясь сегодня на ту «долгую и извилистую дорогу», которую вам довелось пройти с Deep Purple с 1968 года до наших дней, как бы вы описали творческий путь группы?

Что ж, в прошлом это была довольно неблагополучная семейка. С множеством проблем. Хотя и пережившая множество фантастических моментов. Теперь же мы — очень счастливая семья. Думаю, что с возрастом пришло больше понимания, что все и вся не должны соответствовать твоим взглядам. Нелишне принимать во внимание, что некоторые видят мир несколько иначе, чем ты, и надо лишь позволить людям оставаться в ладу со своей жизнью. Поэтому мы просто собираемся вместе, играем музыку, получаем удовольствие и обеспечиваем себе проживание. В надежде передать это удовольствие и эту радость тем, кто нас слушает. И это единственное, как мы влияем на жизни друг друга. А стало быть, всё, о чем остаётся волноваться — это творческий процесс. Так гораздо легче, гораздо веселее, и все остаются довольны. Когда же присутствуют другие проблемы: проблемы личного толка, проблемы, которые не имеют ничего общего с музыкой — это отражается на музыке, и она перестаёт быть в удовольствие. А когда нет должного удовольствия — ты просто не сможешь заниматься творчеством, как следует.

Что вам известно о судьбе Рода Эванса [первого вокалиста Deep Purple], где он сейчас?

Понятия не имею. Мы много раз пытались узнать, чем Род занимается и где он сейчас. Последнее, что мы слышали — что он живёт в Калифорнии. Но мы ничего не знаем наверняка и не можем его найти.

Вы часто джэмуете с различными людьми. Сейчас первый бас-гитарист Deep Purple Ник Симпер ездит с гастролями. Было бы интересно увидеть вас на одной сцене. Реально ли это ?

Я сомневаюсь, что это когда-либо произойдёт. Кто знает, вероятно, какой-нибудь одноразовый джэм и может состояться, если мы окажемся вдруг в одном городе, будем в одном и том же клубе в один и тот же вечер. Понимаете меня? Такое иногда случается. Но я бы не стал строить каких-то планов. Когда Deep Purple находятся в своём рабочем режиме, мы много и усердно трудимся. А когда мы ничем не заняты, единственная причина, по которой я участвую в других концертах — по сути своей, только чтобы поддержать свои барабанные навыки в нужной мне кондиции. Потому что, если приходится сидеть 4-5-6 недель между гастролями Deep Purple, мне всё равно необходимо играть. Не каждый день, но мне нужны 2-3 концерта, чтобы и мышцы были в форме, и мозг работал адекватно. Вот почему я принимаю гостевое участие. Ведь за 5-6 недель можно потерять те 2-3 процента, которые отделяют очень хороших музыкантов от обычных музыкантов. Это, конечно, не та разница, что существует между людьми и шимпанзе — это всего два процента. Но эти два процента очень важны. И если не играть, можно запросто перейти эту грань. Вот зачем я участвую во всех этих небольших джэмах, играю с кем-то в качестве гостя. Надо просто продолжать играть. Перед публикой — вот ещё что важно. Ведь знаете, если я буду лишь торчать в своей домашней студии, и каждый день проводить час за установкой, это даже близко не сравнится с тем, если я буду на сцене — пусть даже всего пять минут. Когда ты на репетиционной базе, можно ошибаться, можно прерваться, попить чайку, тебе не обязательно генерировать энергию, напор — это очень расслабляет. Когда же ты на сцене — даже если всего лишь в небольшом клубе, или же показываешь мастер-класс — ты пытаешься не делать ошибок, и за тот промежуток времени, что находишься на сцене, ты должен мобилизоваться и показать себя на все 100%. Так что это совсем не одно и то же. И если я 5-6 недель подряд не играю на публике — это определённо на меня влияет. Вот почему я это делаю.

У фэнов всего мира есть мечта: увидеть на одной сцене всех участников Deep Purple, нынешних и бывших. Как вы смотрите на идею такого гала-концерта!

На данном этапе — никак. Точно не в настоящее время. То есть, Deep Purple сегодня функционируют очень ладно, работают так часто, как хотят, и дела идут весьма неплохо. И все очень счастливы. А чтобы действительно собрать всю эту историю, значит, что нам придётся, в сущности, остановить то, чем мы сейчас занимаемся. К тому же, чтобы должным образом организовать вещи такого рода, требуется множество времени. В это будут вовлечены многие люди, у каждого из которых есть собственная карьера и собственный коэффициент готовности. А ещё одна проблема заключается в том, что все должны быть согласны находиться вместе на одной сцене. И это наибольшая проблема. Если кто-то вдруг скажет: «Я не хочу выходить на сцену с этим человеком», то всё кончено. Впрочем, мы об этом даже не думаем. Кто знает, быть может, лет через пять мы почувствуем, что группа уже подходит к концу — это не факт, но теоретически вероятно — и коли уж Deep Purple заканчивает своё существование, то у нас есть возможность завершить карьеру и таким образом. Но мы точно не планируем ничего подобного на ближайшее время.

Коли уж речь зашла о джэмах — не могли бы вы рассказать о мероприятиях Sunflower Jam, основанных вашей женой?

Действительно, это всё затея моей жены Джеки — я лишь помогаю поддерживать связь с людьми. Но это полностью её работа, и я к ней никак не причастен. Я в данном случае — производственный рабочий, а она — руководство [смеётся]. Лет пять-шесть назад нас очень тронула история одного мальчика, фэна Deep Purple, который умирал от лейкемии. Он лежал в больнице, и его родители обратились к нам с просьбой: возможно ли было бы ему получить автограф, футболку или ещё какую-то памятную вещь. На что мы с Джоном Лордом решили сами навестить его. Мы захватили с собой кое-какие сувениры и поехали к нему в больницу. Это был замечательный молодой паренёк по имени Кевин. И в тот самый день его ждала операция по трансплантации костного мозга его брата в попытке остановить это страшное заболевание. В общем, мы поднялись к нему в палату, у него там была гитара и маленькая комбёшка, и он показал нам, как умеет играть Smoke On The Water. И он был настолько счастлив и воодушевлён тем фактом, что мы с Джоном сами к нему приехали, что тот день обрёл для него особый смысл. И у Джеки появилась мысль, что, если мы не можем излечить этих детей, как минимум, мы можем улучшить их существование. Пусть даже ненадолго. И с этого началась её идея устроить Sunflower Jam. Одной из задач которого было компенсировать то, что обычные врачи и медсестры не могут позволить себе из-за отсутствия времени. То есть, уделять этим детям больше внимания. Поддерживать у них интерес. Дать им дополнительный уход: будь то простой массаж или рефлексология. В общем, сделать каждый их день лучше — вот в чём заключалась идея Джеки. И, конечно, с тех пор всё это получило развитие, и теперь она уже обеспечивает отдельные палаты в больницах и следит, чтобы деньги шли на развитие, чтобы жизнь для людей с этой поистине ужасной болезнью стала чуть легче.

Я также знаю, что в 2005 году вы принимали участие в Clive Burr Testimonial [благотворительное мероприятие, собирающее средства для борьбы с рассеянным склерозом и раковыми заболеваниями]. Недавно Клайва [Бёрра, прошлого барабанщика Iron Maiden] не стало, вы можете что-то сказать?

Видите ли, когда человек, который занимался какой-то творческой деятельностью — например, был музыкантом или артистом — становится жертвой заболевания, в корне меняющего всю его жизнь, это превращается для него в невосполнимую утрату. Потеря возможности заниматься чем-то столь личностным. Я не хочу сказать, что для них это тяжелее, чем для человека, который был, предположим, водопроводчиком или что-то подобное, но всё же это утрата по двум фронтам: как на персональном уровне, так и утрата для тех людей, которые искренне наслаждались его деятельностью. Улавливаете мою мысль? И в этом смысле для Клайва ситуация обернулась совсем уж скверно. Потому единственное, что остаётся — это пытаться встречаться с такими людьми на аналогичных вечерах. Чтобы дать понять, что они не забыты и по-прежнему любимы. Впрочем, ныне такие времена, что мы теряем многих ребят того поколения: не так давно мы потеряли Джона Лорда, всего лишь на прошлой неделе мы потеряли Элвина Ли и оригинального гитариста Yes [Питера Бэнкса]… Это будет случаться всё чаще и чаще, пока вообще никого не останется. Но просто уж приходит время. Однако Клайв держался молодцом — для человека с подобным недугом он оставался с нами очень долго.

Вам также случилось поиграть с двумя участниками The Beatles: Полом и Джорджем. Учитывая, что вы были довольно близко с ними знакомы, как вы думаете: существовал ли реальный шанс, что они могли всё-таки воссоединиться как группа?

Думаю, нет. Джорджа я знал очень хорошо. С Полом я работал всего каких-то пару месяцев — так что я бы не сказал, что вообще его знаю. Но они уже во многом переросли в интеллектуальном плане те годы, что были вместе. Они, в хорошем смысле, развились порознь друг от друга. Все трое из них занимались разными вещами в жизни. И тот период Beatles уже никогда не возможно было воссоздать. Даже если бы они вновь собрались — было бы уже не то же самое. Это вполне нормальный ход событий: жизнь продолжается, и ты находишь для себя в ней новые интересы. В случае Джорджа, он писал собственную музыку, был садовником [смеётся] — ему очень нравилось копаться в саду, плюс его вовлечение в различные духовные отрасли. Совсем по-другому — я не могу утверждать наверняка, потому что это лишь мнение человека со стороны — развивалась жизнь Пола. Соответственно, у Ринго всё было тоже по-своему. И, если бы не трагическое убийство Джона, уверен, что и у него бы всё сложилось отлично от остальных. Каждый как бы пошел своей дорожкой — ведь вчетвером они уже сделали всё, что могли. Так что я не думаю, что они всерьёз планировали какое-то воссоединение. Вряд ли.

Что касается будущего музыки… Принимая во внимание, что все участники были высокопрофессиональными музыкантами — если не сказать виртуозами — Mark II [второй состав Deep Purple] задал определённые стандарты в тяжёлом роке. И с каждым новым поколением рок-музыки — будь то хэви-метал, трэш-метал или какой-либо ещё метал — эта планка продолжала подниматься всё выше и выше. Считаете ли вы лично, что молодым исполнителям стоит стремиться ещё дальше в рвении выдать как можно больше нот или ударов в секунду?

Человеческое воображение безгранично, но в то же время оно может толкать на ужасающие ошибки. Не каждую идею можно назвать великолепной. В конце концов, не важно, что именно выдаст компания музыкантов или один музыкант — в первую очередь, это должна быть музыка. Если в творчестве нет музыки, оно не выдержит проверку временем. Если это просто шум, либо же музыка не достаточно хороша, оно продержится неделю-другую, после чего сгинет. Именно музыка должна стоять на первом плане. Даже с точки зрения ударника — нужно играть музыку на своих барабанах, а не просто отбивать ритм. Из тех исполнителей, которые уже состоялись, и тех, что ещё появятся, успех ждёт лишь тех, кто всё ещё исполняет музыку, а не просто воспроизводит шум. Страсть в музыке — это здорово. Ведь если взять какую-то интенсивную тяжёлую рок-н-рольную группу или тяжёлую металлическую группу с грамотной музыкальной составляющей – то это превосходно. Но если музыка во всём их творчестве никак не угадывается – то это весьма и весьма утомительно. И очень скоро ты полностью утрачиваешь к ним интерес.

Иэн Гиллан как-то сказал, что не хочет прыгать по сцене с клюкой, поэтому предпочтет уйти из группы прежде, чем превратится в посмешище. Можете ли вы заверить, что это случится нескоро?

Смеётся] В прошлом году у Иэна были проблемы с ногой, и ему приходилось выходить на сцену в специальном ботинке, поддерживающем его лодыжку. Порой говоришь те или иные слова, но стоит им воплотиться в жизнь, ты уже идешь на попятную: «да я совсем не это имел в виду!». С моей точки зрения, на сегодняшний день лишь две вещи могут положить конец Deep Purple: первое, если публика не захочет нас больше видеть. Что будет очевидным, потому что перестанут продаваться билеты или пластинки, и это уже конец. Или же, второе, если мы как группа потеряем уверенность в том, что физически можем соответствовать тем стандартам, которые сами от себя ждём. До тех же пор, пока мы можем подняться на сцену, и Гиллан может петь свои партии, и я могу в должной мере стучать на барабанах, и Роджер чувствует себя комфортно, и Стив с Доном играют как надо — нам нет смысла уходить. Разумеется, мы стареем. И, разумеется, нам становится тяжелее. Поэтому мы поймём, когда настанет время отправляться на покой. Ориентируясь, опять же, на два этих показателя: что либо люди теряют к нам интерес, либо мы физически больше не в состоянии справляться. Ведь мы не станем продолжать деятельность, если Deep Purple смогут отрабатывать лишь на 50%. Но только мы сами поймём, когда настанет это время.

SQL - 16 | 0,439 сек. | 7.01 МБ